Неточные совпадения
Мне лягушку хоть сахаром облепи, не
возьму ее
в рот, и устрицы тоже не
возьму: я знаю, на что устрица похожа.
— Не можно ни
в Турещину, ни
в Татарву, — отвечал кошевой,
взявши опять хладнокровно
в рот свою трубку.
Она
взяла хлеб и поднесла его ко
рту. С неизъяснимым наслаждением глядел Андрий, как она ломала его блистающими пальцами своими и ела; и вдруг вспомнил о бесновавшемся от голода, который испустил дух
в глазах его, проглотивши кусок хлеба. Он побледнел и, схватив ее за руку, закричал...
Взял с собой обоих своих братьев и, вызвав невесту чрез постороннего мальчика на двор, потащил ее
в клеть, зажав ей
рот.
Анна, думавшая, что она так хорошо знает своего мужа, была поражена его видом, когда он вошел к ней. Лоб его был нахмурен, и глаза мрачно смотрели вперед себя, избегая ее взгляда;
рот был твердо и презрительно сжат.
В походке,
в движениях,
в звуке голоса его была решительность и твердость, каких жена никогда не видала
в нем. Он вошел
в комнату и, не поздоровавшись с нею, прямо направился к ее письменному столу и,
взяв ключи, отворил ящик.
Черными пальцами он
взял из портсигара две папиросы, одну сунул
в рот, другую — за ухо, но рядом с ним встал тенористый запевала и оттолкнул его движением плеча.
Самгин
взял лампу и, нахмурясь, отворил дверь, свет лампы упал на зеркало, и
в нем он увидел почти незнакомое, уродливо длинное, серое лицо, с двумя темными пятнами на месте глаз, открытый, беззвучно кричавший
рот был третьим пятном. Сидела Варвара, подняв руки, держась за спинку стула, вскинув голову, и было видно, что подбородок ее трясется.
Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов
взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай
взял плеть и замахнулся, тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл
рот,
в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.
— Ба, ба, ба, ба! — сказал старик. — Теперь понимаю: ты, видно,
в Марью Ивановну влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но все же я никак не могу дать тебе
роту солдат и полсотни казаков. Эта экспедиция была бы неблагоразумна; я не могу
взять ее на свою ответственность.
В целой чашке лежит маленький кусочек рыбы,
в другой три гриба плавают
в горячей воде, там опять под соусом рыбы столько, что мало один раз
в рот взять.
В бумаге заключалось согласие горочью принять письмо. Только было, на вопрос адмирала, я разинул
рот отвечать, как губернатор
взял другую бумагу, таким же порядком прочел ее; тот же старик, секретарь,
взял и передал ее, с теми же церемониями, Кичибе.
В этой второй бумаге сказано было, что «письмо будет принято, но что скорого ответа на него быть не может».
Мы шли по полям, засеянным разными овощами. Фермы рассеяны саженях во ста пятидесяти или двухстах друг от друга. Заглядывали
в домы; «Чинь-чинь», — говорили мы жителям: они улыбались и просили войти. Из дверей одной фермы выглянул китаец, седой,
в очках с огромными круглыми стеклами, державшихся только на носу.
В руках у него была книга. Отец Аввакум
взял у него книгу, снял с его носа очки, надел на свой и стал читать вслух по-китайски, как по-русски. Китаец и
рот разинул. Книга была — Конфуций.
Очевидно, что когда эти две энергии встречаются, то из этого всегда происходит нечто весьма любопытное. Нет бунта, но и покорности настоящей нет. Есть что-то среднее, чему мы видали примеры при крепостном праве. Бывало, попадется барыне таракан
в супе, призовет она повара и велит того таракана съесть.
Возьмет повар таракана
в рот, видимым образом жует его, а глотать не глотает. Точно так же было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали.
Только заране прошу вас, господа, не сбивайте с толку; а то такой кисель выйдет, что совестно будет и
в рот взять.
Вот каждый,
взявши по дыне, обчистил ее чистенько ножиком (калачи все были тертые, мыкали немало, знали уже, как едят
в свете; пожалуй, и за панский стол хоть сейчас готовы сесть), обчистивши хорошенько, проткнул каждый пальцем дырочку, выпил из нее кисель, стал резать по кусочкам и класть
в рот.
— Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы все кинул. Покаюсь: пойду
в пещеры, надену на тело жесткую власяницу, день и ночь буду молиться Богу. Не только скоромного, не
возьму рыбы
в рот! не постелю одежды, когда стану спать! и все буду молиться, все молиться! И когда не снимет с меня милосердие Божие хотя сотой доли грехов, закопаюсь по шею
в землю или замуруюсь
в каменную стену; не
возьму ни пищи, ни пития и умру; а все добро свое отдам чернецам, чтобы сорок дней и сорок ночей правили по мне панихиду.
Едал, покойник, аппетитно; и потому, не пускаясь
в рассказы, придвинул к себе миску с нарезанным салом и окорок ветчины,
взял вилку, мало чем поменьше тех вил, которыми мужик берет сено, захватил ею самый увесистый кусок, подставил корку хлеба и — глядь, и отправил
в чужой
рот.
Вчера она досидела до конца вечера
в кабинете Татьяны Марковны: все были там, и Марфенька, и Тит Никонович. Марфенька работала, разливала чай, потом играла на фортепиано. Вера молчала, и если ее спросят о чем-нибудь, то отвечала, но сама не заговаривала. Она чаю не пила, за ужином раскопала два-три блюда вилкой,
взяла что-то
в рот, потом съела ложку варенья и тотчас после стола ушла спать.
— Ну, иной раз и сам: правда, святая правда! Где бы помолчать, пожалуй, и пронесло бы, а тут зло
возьмет, не вытерпишь, и пошло! Сама посуди: сядешь
в угол, молчишь: «Зачем сидишь, как чурбан, без дела?»
Возьмешь дело
в руки: «Не трогай, не суйся, где не спрашивают!» Ляжешь: «Что все валяешься?»
Возьмешь кусок
в рот: «Только жрешь!» Заговоришь: «Молчи лучше!» Книжку
возьмешь: вырвут из рук да швырнут на пол! Вот мое житье — как перед Господом Богом! Только и света что
в палате да по добрым людям.
Он подошел,
взял ее за руку и поцеловал. Она немного подалась назад и чуть-чуть повернула лицо
в сторону, так, что губы его встретили щеку, а не
рот.
Он
взял фуражку и побежал по всему дому, хлопая дверями, заглядывая во все углы. Веры не было, ни
в ее комнате, ни
в старом доме, ни
в поле не видать ее, ни
в огородах. Он даже поглядел на задний двор, но там только Улита мыла какую-то кадку, да
в сарае Прохор лежал на спине плашмя и спал под тулупом, с наивным лицом и открытым
ртом.
Силыч, дрожащими от жадности руками, начал завертывать их
в какие-то хлопки и тряпки, прятал
в карманы, даже
взял один пятак
в рот.
После полудня мы с Дерсу опять пошли вперед. За рекой тропка поднялась немного на косогор. Здесь мы сели отдохнуть. Я начал переобуваться, а Дерсу стал закуривать трубку. Он уже хотел было
взять ее
в рот, как вдруг остановился и стал пристально смотреть куда-то
в лес. Через минуту он рассмеялся и сказал...
Поп с поспешностию и с какой-то чрезвычайно сжатой молитвой хватил винную рюмку сладкой водки,
взял крошечный верешок хлеба
в рот, погрыз его и
в ту же минуту выпил другую и потом уже тихо и продолжительно занялся ветчиной.
К полудню приехали становой и писарь, с ними явился и наш сельский священник, горький пьяница и старый старик. Они освидетельствовали тело,
взяли допросы и сели
в зале писать. Поп, ничего не писавший и ничего не читавший, надел на нос большие серебряные очки и сидел молча, вздыхая, зевая и крестя
рот, потом вдруг обратился к старосте и, сделавши движение, как будто нестерпимо болит поясница, спросил его...
Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, черт
возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как я глава семейства, — ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта «помешанная» (так она выразилась, и мне странно, что она
в одно слово с тобой: «Разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться»), что эта помешанная «забрала себе
в голову во что бы то ни стало меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча из дому от нас выживает…»; только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет себе, а мы
рот разинули, хлопнула дверью и вышла.
Вот хоть бы нашего отца Прохора
взять, всем бы, кажется, должен быть доволен, а пальца
в рот ему не клади…
— Коли ты из заячьей породы, страховит да робок, лежи себе на полатях, разинь хайло-то, да и жди, что богатство само тебе
в рот прилетит. Про бесовские клады по всей здешней Палестине и слыхом не слыхать, зато лежат иные, и ни лысого беса к ним не приставлено.
Взять те клады легко, все едино что
в полое рыбу ловить. Нужна только смелость да еще уменье.
Всего тут много мы натерпелись: степи голые, безводные, ежель и попадется вода —
в рот не
возьмешь: голая соль.
Телятины простой народ ни за что на свете
в рот не
возьмет,
в город возить ее из далекого захолустья накладно, а вскормить бычка тоже не барыш какой, другое дело телушка, та по времени хозяйку молоком за корм да за уход наградит.
Долго бы лежать тут Марку Данилычу, да увидела его соседка Акулина Прокудина. Шла Акулина с ведрами по воду близ того места, где упал Марко Данилыч. Вгляделась… «Батюшки светы!.. Сам Смолокуров лежит». Окликнула — не отвечает,
в другой,
в третий раз окликнула — ни словечка
в ответ. Поставила Акулина ведра, подошла: недвижим Марко Данилыч, безгласен,
рот на сторону, а сам глухо хрипит. Перепугалась Акулина,
взяла за руку Марка Данилыча — не владеет рука.
Подъехать под кого, масленым блином кому
в рот залезть, угодить угодному и неугодному — нá это ее
взять, тут она великая мастерица.
Здесь нужно великое уменье
взять какую-нибудь мелочишку, ничтожный, бросовый штришок, и получится страшная правда, от которой читатель
в испуге забудет закрыть
рот.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем
в дом, он еще капли
в рот не брал и работал усердно. Только работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец
взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не на что, погулять не
в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
В один летний день нашли подкидыша не
в урочном месте —
в овраге. Благо, что у игравших
в лапту ребятишек мяч туда залетел. Спустившись
в овраг, нашли они там маленького захребетника… Пришли десятские из приказа, ребенка
взяли, окрестили, и как найден был он 26 мая, то и нарекли его Карпом, по имени святого того дня. Во
рту раба Божия Карпа соску с жеваной морковью нашли — оттого прозвали его Морковкиным.
Стратонов
взял интубатор и быстро ввел его
в рот ребенка; мальчик забился, вытаращил глаза, дыхание его на секунду остановилось; Стратонов нажал винтик и ловко вытащил проводник. Послышался характерный дующий шум дыхания через трубку: ребенок закашлял, стараясь выхаркнуть трубку.
— Ну, теперь идите
в роту и, кстати,
возьмите с собою ваш журнальчик. Нельзя сказать, чтобы очень уж плохо было написано. Мне моя тетушка первая указала на этот номер «Досугов», который случайно купила. Псевдоним ваш оказался чрезвычайно прозрачным, а кроме того, третьего дня вечером я проходил по
роте и отлично слышал галдеж о вашем литературном успехе. А теперь, юнкер, — он скомандовал, как на учении: — На место. Бегом ма-а-арш.
— Вот место замечательное, — начал он, положив перед Лизою книжку, и, указывая костяным ножом на открытую страницу, заслонив ладонью
рот, читал через Лизино плечо: «
В каждой цивилизованной стране число людей, занятых убыточными производствами или ничем не занятых, составляет, конечно, пропорцию более чем
в двадцать процентов сравнительно с числом хлебопашцев». Четыреста двадцать четвертая страница, — закончил он, закрывая книгу, которую Лиза тотчас же
взяла у него и стала молча перелистывать.
— Да что, сударь, не на что смотреть! Не узнаешь, что и ешь: немцы накладут
в кушанье бог знает чего: и
в рот-то
взять не захочется. И перец-то у них не такой; подливают
в соус чего-то из заморских склянок… Раз угостил меня повар Петра Иваныча барским кушаньем, так три дня тошнило. Смотрю, оливка
в кушанье: думал, как и здесь оливка; раскусил — глядь: а там рыбка маленькая; противно стало, выплюнул;
взял другую — и там то же; да во всех… ах вы, чтоб вас, проклятые!..
Молча
взял Николай Ильич из рук своей свояченицы стакан чая, налил себе на блюдечко и, держа его пятью пальцами «по-купечески», аппетитно стал прихлебывать, изредка отправляя к
рот мелко наколотые кусочки сахара, стоявшего перед ним
в глиняной вазочке.
Очередь дошла до левофлангового солдатика Хлебникова, который служил
в роте общим посмешищем. Часто, глядя на него, Ромашов удивлялся, как могли
взять на военную службу этого жалкого, заморенного человека, почти карлика, с грязным безусым лицом
в кулачок. И когда подпоручик встречался с его бессмысленными глазами,
в которых, как будто раз навсегда с самого дня рождения, застыл тупой, покорный ужас, то
в его сердце шевелилось что-то странное, похожее на скуку и на угрызение совести.
Через неделю Платошка написал паспорт, заметил
в нем, что у ней лицо обыкновенное, нос обыкновенный, рост средний,
рот умеренный и что особых примет не оказалось, кроме по-французски говорит; а через месяц Софи упросила жену управляющего соседним имением, ехавшую
в Петербург положить
в ломбард деньги и отдать
в гимназию сына,
взять ее с собою; кибитку нагрузили грибами, вареньем, медом, мочеными и сушеными ягодами, назначенными
в подарки; жена управляющего оставила только место для себя...
Когда приведенные офицеры были водворены на гауптвахте, поселяне объявили Панаеву, что теперь остается
взять командира 3-й
роты Соколова, который укрепился
в роте.
— Пора вам, родной, принять! — повторила Мари и,
взяв со стола микстуру, налила ее на ложку, осторожно поднесла к больному и вылила ему
в рот.
У его логовища стоял сторож — его друг, который торговал булками, и публика их покупала и собственноручно совала
в хобот. Помню курьез.
В числе публики, кормившей булками Мамлика, был мальчик лет восьми, который, сняв свою соломенную шляпенку, начал совать ее слону
в хобот. Мамлик
взял шляпу, и она
в один миг исчезла у него во
рту. Публика захохотала, мальчик
в слезы.
Фу, хорошо! Прекрасное пиво
в Москве!
В провинции такая кислятина,
в рот взять нельзя. Квартиру-то ты сохранила, я вижу. Молодец, Зойка.
Широко открыв
рот, он поднимал голову вверх, а руку протянул вперед. Мать осторожно
взяла его руку и, сдерживая дыхание, смотрела
в лицо Егора. Судорожным и сильным движением шеи он запрокинул голову и громко сказал...
— Уж так-то сладка, так-то сладка… персик! Или вот, как
в старину пирожники
в Москве выкрикивали:"С лучком, с перцем, с собачьим с сердцем!
Возьмешь пирог
в рот — сам собой
в горло проскочит".
— Видите, — продолжал он, — это стало не от меня, а от него, потому что он во всех Рынь-песках первый батырь считался и через эту амбицыю ни за что не хотел мне уступить, хотел благородно вытерпеть, чтобы позора через себя на азиатскую нацыю не положить, но сомлел, беднячок, и против меня не вытерпел, верно потому, что я
в рот грош
взял. Ужасно это помогает, и я все его грыз, чтобы боли не чувствовать, а для рассеянности мыслей
в уме удары считал, так мне и ничего.
Прибежал еще старенький городовой, с мокрыми красными глазами, с разинутым от усталости
ртом,
взял в руку конец веревочки, которой был связан октавист, и тихонько повел его
в город.